В строгом смысле сейчас невозможно говорить о петербургской композиторской школе, но есть нечто, что позволяет узнавать петербургскую музыку. Любование европейским академическим прошлым, его присвоение и стилизация — в позапрошлом веке именно так работали Чайковский и Глазунов, с которыми в первую очередь связан звуковой образ «блистательного Санкт-Петербурга». Спустя полтора века те же методы используют Юрий Красавин и Анатолий Королёв, но их работа расширяется до подделки, кражи, разбора на винтики. Они любуются прошлым, понимая, что прошлое навсегда ушло.
Королёв и Красавин начинали в модусе ленинградской музыки, для которой главным персонажем был Дмитрий Шостакович. Оба, каждый по-своему, сумели отойти от шостаковичевских моделей, нашли звуковую и смысловую альтернативу. Они никогда не писали симфоний на темы Достоевского и увертюр «Люблю тебя, Петра творенье», но даже в обработках русских народных песен и «сентиментальной музыке» снова возникает город-пышный-город-бедный. Их петербургская музыка — это искусство вне психологизма и драмы, искусство вне «шостаковича» или «достоевского». Музыкальные артефакты прошлого становятся объектом спокойного созерцания, исходным пунктом неторопливого звукового путешествия. Тот же образ музыкального мышления подхватывает новое поколение: Алиса Духовлинова, ученица Королёва, тоже обращается к старинному жанру, но энергия ее Пассакалии подвигает слушателей именно вперед, в будущее, к свету.
«Есть странный русский город. В нем можно только мечтать о свете» (Асафьев). Его пассионарность всегда колеблется по синусоиде. Его нынешняя музыка больше других сфер жизни позволяет думать, что город, который сегодня снова дремлет, скоро очнется и откроет окно. Может, оно и теперь не закрыто.
Богдан Королёк
Strictly speaking, it is impossible to speak of a St. Petersburg school of composition today, but there is something that allows us to recognize St. Petersburg music. Admiring, appropriating, and stylizing the European academic past—that’s precisely how Tchaikovsky and Glazunov, primarily associated with the sonic image of “brilliant St. Petersburg,” worked in the 19th century. A century and a half later, Yuri Krasavin and Anatoly Korolev employ the same methods, but their work expands to forgery, theft, and dismantling. They admire the past, understanding that the past is gone forever.
Korolev and Krasavin began in the mode of Leningrad music, for which Dmitri Shostakovich was the central figure. Both, each in their own way, managed to move away from Shostakovich’s models, finding a sonic and semantic alternative. They never wrote symphonies based on Dostoevsky’s themes or overtures like “I Love You, Peter’s Creation,” but even in their arrangements of Russian folk songs and “sentimental music,” the city-as-magnificent-city-as-poor reappears. Their St. Petersburg music is an art beyond psychologism and drama, an art beyond “Shostakovich” or “Dostoevsky.” Musical artifacts of the past become objects of calm contemplation, the starting point of a leisurely sonic journey. A new generation is embracing this same musical thinking: Alisa Dukhovlinova, a student of Korolev, also turns to the ancient genre, but the energy of her Passacaglia propels listeners forward, into the future, toward the light.
“There is a strange Russian city. In it, one can only dream of light” (Asafyev). Its passion always fluctuates sine-wave. Its current music, more than other areas of life, suggests that the city, which today is dormant again, will soon awaken and open a window. Perhaps it is not closed even now.
Bogdan Korolyok